Осень в Лос-Анхелесе в тот год решила окончательно порвать с климатической реальностью. Еще неделю назад гусары ходили в мундирах нараспашку, а теперь за одну ночь база оказалась погребена под таким количеством снега, что часовой на северных воротах утром доложил: «Вижу только собственные усы. Остальное занесло». Снег валил стеной, ветер завывал в трубах, а температура опустилась настолько, что даже фон Юргенс признал: «Пожалуй, сегодня шпагу можно использовать как кочергу».
В штабе Дона Мигеля тем временем грелись Котовский, фон Юргенс, Марина Адольфовна, Петрович и сам шеф. На столе стояли графины, бутылки и закуски, а разговор постепенно перешел на воспоминания о былых подвигах. Петрович, кутаясь в шинель, рассказывала, как однажды лично спасла штаб от нашествия трех цыганских лошадей, Котовский вспоминал, как выиграл у губернатора партию в шашки, не притронувшись к доске, а фон Юргенс уверял, что в молодости однажды голыми руками остановил карету с дамами. Вдруг Дон Мигель поднял бокал: «Господа! За наши подвиги!»
— И за то, чтобы никто не вспомнил, за какие именно, — подумала Марина Адольфовна.
Разговор перешёл на выпивку.
Дон Мигель задумчиво перевернул пустой графин, из которого не выпало даже воспоминания о РОМЕ.
— Господа... вынужден сообщить неприятнейшее известие.
Все притихли.
— Закончился ром.
Котовский медленно почесал репу.
— Совсем?
Шеф еще раз потряс бутылку.
— Если считать по-научному — да. Если по-гусарски — трагедия полкового масштаба.
Фон Юргенс тяжело вздохнул и посмотрел в окно на бушующую метель. Решил вернуться к предыдущему разговору об экспедиции за выпивкой:
— Нужно послать кого-нибудь...
Петрович немедленно подняла руку.
— Предлагаю Юрчинского.
Марина Адольфовна сухо возразила:
— Категорически нет. В прошлый раз он ходил за табаком и вернулся через двенадцать дней с мексиканским оркестром, двумя ламами и нотариусом.
— Тогда Меловского.
— Еще хуже, — ответила Марина. — Этот обязательно найдет по дороге очередных "партнеров" и забудет цель задания.
Дон Мигель обреченно налил себе последние три капли из бутылки.
— Получается, господа... послать совершенно некого.
Тем временем в шашлычной Меловского ситуация была гораздо сложнее. За окном завывала метель, внутри потрескивали угли, а за столом уже несколько часов сидели Меловский, Юрчинский, герцогиня де Шатобери и ее верная кубинская подруга Вауватукина. Дамы категорически отказывались покидать заведение, мотивируя это тем, что «на улице холодно, а здесь тепло, уютно и Меловский прекрасно рассказывает истории из жизни».
Меловский посмотрел на Юрчинского. Юрчинский посмотрел на Меловского. Оба одновременно поняли: положение критическое. Наконец Меловский прошептал: «Надо бежать». — «Куда?» — «К шефу». — «А дамы?» — «Оставим им шашлык». — «Они пойдут за нами». — «Тогда оставим им шашлык, люля-кебаб и счет». После короткого совещания было принято решение объявить дамам, что в связи с внезапной метелью на территории базы проводится экстренная эвакуация особо ценных кулинарных специалистов, причем по старинному уставу каждый эвакуируемый обязан лично сопровождать приготовленное мясо до штаба.
Через десять минут Меловский с Юрчинским, вооружившись шампурами, двумя большими блюдами люля-кебаба и бурдюком для «обогрева», выскользнули через заднюю дверь. Дверь хлопнула, и изнутри донесся голос герцогини: «Господа, а куда же вы?!» Меловский, не оборачиваясь, крикнул: «Проверка качества снега!» — «А когда вернетесь?» — «После его полного приготовления!» И два силуэта растворились в метели. Они пробирались к штабу под снежными сугробами, то и дело останавливаясь для «профилактического приема согревающей жидкости».
Юрчинский несколько раз утверждал, что знает дорогу, но каждый раз приводил их к одному и тому же сугробу. Наконец Меловский возмутился: «Ты же говорил, что ориентируешься по звездам!» — «Так их не видно!» — «А компас?» — «Замерз!» — «А карта?» — «Ею я накрыл люля-кебаб!» — «Тогда идем по запаху».
В это же время в штабе Дон Мигель как раз закончил очередную историю о своем легендарном прошлом, когда дверь внезапно распахнулась и внутрь вместе с клубом снега ввалился Меловский. За ним появился Юрчинский, весь в снегу, с двумя десятками шампуров в каждой руке. На голове у него вместо шапки красовалась перевернутая сковорода. Петрович вскочила: «Нападение?!» — «Хуже!» — заорал Меловский. — «Что?!» — «Мы принесли ужин!»
Когда компания шефа отошла от шока, присутствующие заметили, что позади них каким-то чудом появились две огромные дубовые бочки.
Шеф медленно встал.
— Это...
Юрчинский гордо отряхнул снег с усов.
— Ром.
— Сколько?
Меловский скромно поправил папаху.
— Две бочки с ромом. Маленькие не нашли.
Несколько секунд в штабе стояла такая тишина, будто все одновременно забыли, как дышать.
Первым очнулся Котовский.
— Господа... я официально снимаю все претензии к шашлычной Меловского.
Фон Юргенс немедленно добавил:
— И предлагаю присвоить этим двум звание «Почетные снабженцы Лос-Анхелеса».
Петрович уже искала молоток, чтобы вскрывать первую бочку.
А Марина Адольфовна медленно открыла ежедневник, посмотрела на часы и совершенно серьезно записала:
«18:47. В условиях снежной бури Меловский и Юрчинский самостоятельно доставили в штаб стратегический запас рома. Происхождение двух дубовых бочек не выяснять. Во избежание появления еще двух объяснительных.»
Дон Мигель подошел к героям, обнял обоих за плечи и торжественно произнес:
— Господа... теперь я начинаю верить, что вы действительно ходили за мясом.
Меловский переглянулся с Юрчинским.
— Шеф...
— Да?
— За мясом мы действительно ходили.
Юрчинский виновато добавил:
— А ром... совершенно случайно оказался по дороге.
— Где именно?
Оба хором ответили:
— Не помним. Метель была.
После чего Дон Мигель махнул рукой:
— И правильно. Некоторые подвиги лучше не документировать... особенно до открытия первой бочки.
Через несколько минут в штабе уже стоял такой аромат шашлыка, что даже Марина Адольфовна отложила бумаги. Котовский немедленно заявил, что люля-кебаб следует признать стратегическим резервом. Фон Юргенс потребовал установить на него военную охрану. Петрович принесла еще стаканы. Дон Мигель торжественно поднялся: «Меловский! Юрчинский! Вы совершили настоящий подвиг!» Меловский вытер снег с усов и скромно ответил: «Мы сделали то, что должен сделать каждый настоящий гусар».
Шеф посмотрел на Меловского.
Меловский посмотрел на Юрчинского.
Юрчинский посмотрел на люля-кебаб. Люля-кебаб, как выяснилось, был единственным участником совещания, который пока не соврал ни разу.
