Наш офіцерський клуб (рівно 200 років тому) / 30+

Дон Мигель сидел в ресторане, грустно ковыряясь в тортилье.

— Эх, братцы, — вздыхал он. — Котовский с фон Юргенсом в Акапульке «осваивают просторы», Меловский с Юрчинским вообще как в воду канули. Живы ли хоть?

Дверь открылась. Вошла секретарь Марина Адольфовна с папкой толщиной с гусарский сапог.

— Дон Мигель, тут счёт от ювелира пришёл. Седьмой за месяц. Заплатим? Или как обычно?

- Как обычно, - хмыкнул шеф.

— Мариночка Адольфовна, голубушка, вы бы лучше нашли мне повод не грустить.

— А давайте я вам устрою… э-э-э… массаж» от новой барменши? Она из Одессы, умеет одновременно и наливать, и утешать!- предложила Марина Адольфовна.

В этот момент над площалью раздался такой грохот, будто все пушки полка одновременно выстрелили боевыми зарядами.

— Что за…?! — Дон Мигель подскочил, опрокинув стул. — Французы? Индейцы? Или опять Котовский на воздушном шаре?!

Сверху послышались родные, охрипшие от ветра и рома голоса: "Шеф, не прячьте ром! Мы прилетели! — Шампанского всем и сразу!"

Из-за крыши вынырнул… дирижабль. Самый настоящий. С портретами Меловского и Юрчинского на всю ширину.
Дирижабль бесцеремонно приземлился прямо на площадь перед рестораном. Пыль поднялась столбом. Три курицы, два осла и одна сеньорита в панике разбежались.

Когда пыль осела, Дон Мигель вылетел на улицу и с разбегу расцеловал поручиков так, что у Юрчинского фуражка улетела в фонтан.

— Живы, добры молодцы?!

— Живы, живы! — засмеялся Меловский, хлопая шефа по спине. — Мы после той истории с «Черной Бородой» с Морганом помирились. Он нам дирижабль дал «на прокат». Правда, сказал: «Если разобьёте — утоплю в бочке с вашим же ромом».

Из гондолы вывалились сундуки. В одних — серебряные реалы 1653 года, ещё мокрые от морской воды. В других — золотые дублоны Фердинанда и Изабеллы, с крестами и гербами. А за ними — двадцать две бочки по двести литров каждая. На каждой надпись углем: «Whydah Gally Reserve. Не для слабонервных».

— Как вы вообще долетели?! — воскликнул Дон Мигель.

— Да хрен его знает! — честно ответил Юрчинский. — Меловский сказал, что надо лететь на запах рома». Так и долетели. Один раз чуть не врезались в облако, потому что Меловский решил устроить «гусарскую рулетку» прямо в воздухе.

Через полчаса в таверне творился праздник, какого не видели со времён взятия Парижа. Столы ломились от еды. Ром лился рекой. Обслуживающий персонал — все пять официанток, Петрович и даже старый индеец-уборщик — ходили с такими счастливыми физиогномиями, словно им только что объявили амнистию и выдали гусарскую форму.

— А вот когда мы над Атлантикой летели, — рассказывал Меловский, жуя бок ягнёнка, фаршированный оливье с трюфелями — Юрчинский вдруг как крикнет: «Ром кончился!» Я ему: «Так это ж хорошо, меньше весу!» А он: «Тогда я тебя лично за борт выброшу, легче будет!» Пришлось делиться с ним последней фляжкой.»

Юрчинский, уже слегка косой, поднял кружку: — За Дона Мигеля! За то, что не забыл нас, пока мы путешествовали по белу свету!

Все грохнули кружками. Кто-то уже начал гусарскую рулетку: на нитке подвесили серебряный реал с портретом Меловского и теперь по очереди смотрели, кто первый засмеётся или чихнёт. Проиграл — выпить штрафные двести грамм залпом. Проиграл Юрчинский, и в качестве компенсации забрал реал себе.

Дон Мигель, обнимая сразу двоих друзей одной рукой, а другой держа кружку, блаженно улыбался: — Ну всё, братцы. Теперь никуда не отпускаю. Будем здесь сидеть, пока ром не кончится. А кончится — купим новую партию.

Ресторан гудел до утра. А над крышей здания покачивался дирижабль, словно тоже праздновал возвращение домой.

А у Котовского с фон Юргенсм ночь прошла ну очень хорошо. Настолько хорошо, что друзья проспали весь следующий день и ещё несколько часов до полуночи. Девушки-мексиканки оказались и не мексиканками вовсе, а породистыми испанками, внучками местного воротилы сеньора Карлоса-младшего.

Девушкам было по 22 года, и сеньор Карлос уже всерьёз задумывался о том, куда бы пристроить
этот слегка залежалый по местным меркам "товар". За голытьбу отдавать не хотелось, а знатные сеньоры жить в Акапульке отказывались наотрез. Даже с внучками сеньора Карлоса.

- Дыра, а не город, - говорили они. - И всегда будет дырою.